История-блог

Воспоминания земского врача Самарского уезда Т. Е. Гаврилова о голоде 1891‒1892 гг.

Автор статьи — Ольга Владимировна Шемякина, кандидат исторических наук, доцент кафедры истории и политологии Российского химико-технологического университета имени Д. И. Менделеева. Текст публикуется с личного разрешения автора.

Вступление

В результате реформ 1860-х гг. в России появилась земская медицина — система медицинского и санитарного обеспечения населения, преимущественно сельского, которая создавалась и финансировалась земскими учреждениями, — от фельдшерских пунктов до губернских больниц.

Земская медицина была призвана хотя бы как-то восполнить острую нужду населения в бесплатной и доступной врачебной помощи, а также занималась борьбой с эпидемиями, сбором медицинских данных, профилактикой заболеваний, вопросами санитарии. Ключевой фигурой этой системы были, конечно, сельские земские врачи, которые непосредственно жили и работали среди крестьян.

Они несли на себе колоссальную ответственность и в крайне непростых условиях должны были справляться с огромным объёмом разнообразных задач, так как на их плечи ложилась не только сама врачебная помощь населению, но и постепенное выстраивание земской медицины как системы здравоохранения.

Сегодня история земской медицины активно изучается на уровне различных губерний, издаются личные документы земских врачей, восстанавливаются их биографии, появляются и первые обобщающие работы.

В данной публикации вниманию читателя предлагается фрагмент из воспоминаний земского врача Тимофея Евграфовича Гаврилова, написанных в 1913‒1918 гг.

Т. Е. Гаврилов родился в 1855 г. в семье рабочих, с 8 лет жил в Самаре. Финансовые возможности родителей были крайне ограниченны, но тем не менее мальчику дали возможность окончить уездное училище, а затем поступить в Самарскую гимназию, учась в которой Тимофей уже начал зарабатывать сам, давая уроки.

Большую роль в стремлении будущего врача к образованию сыграли пример и поддержка его двоюродного дяди — Ефима Тимофеевича Кожевникова. Он был первым среди родственников Гаврилова, кому удалось окончить гимназию, а затем получить и высшее образование.

Позже он станет мировым судьёй, известным и уважаемым человеком в Самаре и Самарском уезде, в 1875‒1881 гг. будет занимать пост городского головы Самары.

Годы учёбы Гаврилова в гимназии приходятся на формирование в России народнического движения, участниками которого были в основном тогдашние гимназисты и студенты. Гаврилова также эти веяния не обошли стороной. Он принимал участие в кружках самообразования учеников Самарской гимназии, а летом 1874 г. — в знаменитом «хождении в народ». Однако революционером-народником Гаврилов не стал.

Хождение в народ — в Самарском уезде было частью масштабного движения народников, стремившихся к просвещению крестьян и революционной агитации. Самарская губерния, с её преимущественно крестьянским населением, стала одним из очагов деятельности интеллигенции, пытавшейся поднять массы против самодержавия.

С одной стороны, аресты, охватившие Самару в 1874 г., по случайности его не коснулись, но оторвали от среды радикально настроенных товарищей и знакомых, которые либо оказались в заключении, либо уехали. С другой стороны, Гаврилов пришёл к выводу, что сам ещё слишком мало знает, чтобы заниматься пропагандой, и что народ нуждается не в революционерах, а во врачах и учителях. Это предопределило весь его дальнейший жизненный путь.

Через два года, в 1876 г., преодолевая сомнения и страхи перед материальными трудностями, он поступил в Московский университет на медицинский факультет.

Успешно окончив университет в 1881 г., Гаврилов целенаправленно возвратился в родные края, и ему удалось получить место земского врача в Самарском уезде (во врачебном участке с центром в селе Спасское). Там он проработал более десяти лет вплоть до своего увольнения из-за конфликта с уездным предводителем дворянства в 1892 г.

После этого он занимал должность заведующего санитарно-статистическим отделением Пензенской губернской управы.

Известно, что Т. Е. Гаврилов после переезда стал семейным доктором купцов Кузнецовых, подробнее об этом в книге Елены Витальевой «Была усадьба в старой пензе» — прим. ред.

Воспоминания Гаврилова остались неоконченными, и из них неясно, до какого времени он проработал в Пензе. Из отдельных упоминаний можно сделать вывод, что в какой-то момент он вернулся в родную Самару и занимал там достаточно высокое положение.

О том, что происходило с Гавриловым в эпоху переломных для России событий, можно узнать из дневниковых вставок, которые он делал в текст воспоминаний. В 1914‒1916 гг. он занимался организацией лечения раненых в Самаре, там же встретил и революцию 1917 г.

К большевикам Гаврилов относился резко отрицательно, но какой-то заметной политической деятельности не вёл. Однако более активную позицию занимала его дочь, которая посчитала, что с приходом большевиков ей будет грозить арест. При приближении Красной армии к Самаре в октябре 1918 г. Тимофей Гаврилов вместе с дочерью и внучкой выехал на восток. За 18 дней они добрались до Семипалатинска, где и обосновались. Далее судьба их неизвестна.

В судьбе Тимофея Гаврилова отразились многие характерные черты и явления эпохи.

Будучи выходцем из рабочей семьи, он смог получить высшее образование, стать уважаемым и востребованным специалистом и даже защитить диссертацию. Революционно-народнические увлечения юности позже сменились более умеренной позицией, близкой к тому, что принято называть «теорией малых дел».

Однако черты народнических убеждений Гаврилов сохранил в течение всей жизни: деятельную любовь к крестьянству, культ труда и знания, веру в чудодейственную силу просвещения, представление о социализме как этическом идеале. Как и многие другие представители околонароднической интеллигенции, приход к власти большевиков Гаврилов не принял, по крайней мере поначалу.

Полный текст мемуаров Тимофея Гаврилова хранится в Отделе письменных источников Государственного исторического музея (далее — ОПИ ГИМ) и представляет собой семь рукописных тетрадей. Воспоминания могут служить источником для изучения истории народнического движения в Самарской губернии, гимназического и высшего медицинского образования, Самарского и Пензенского земств, повседневной жизни земских врачей.

Публикуемый фрагмент посвящён периоду 1891‒1892 гг., когда в Поволжье разразился страшный голод, который затронул и вверенный Гаврилову врачебный участок в Самарском уезде. Воспоминания Гаврилова проливают свет на многие вопросы истории голода 1891‒1892 гг. в Самарской губернии (последствия голода для крестьян, взаимоотношения крестьянства и земских врачей в период голода и эпидемий, роль земских врачей, общественных организаций и представителей власти в борьбе с голодом, их взаимодействие между собой и с крестьянством) и дополняют уже имеющиеся по данной теме исследования.

Текст публикуется в современной орфографии и пунктуации с сохранением авторской стилистики. Сокращения раскрыты в квадратных скобках, пропуски фрагментов текста обозначены многоточиями в угловых скобках. Общепринятые сокращения приведены к единообразию.

Из мемуаров Т.Е. Гаврилова, 1916 г.

Недоедание началось ещё зимою 1890/91 г[одов]. Весною 1891 г[ода] это недоедание усилилось. Начали кое-где обнаруживаться заболевания на этой почве. Мы, земские врачи, стоявшие близко к населению, не могли не видеть надвигающегося бедствия. Лично я, напр[имер], переживал ужасное состояние. Я как-то совершенно сросся с интересами населения и вместе с ним радовался, когда погода благоприятствовала урожаю, и печалился при неблагоприятной погоде, хотя сам ни зерна не сеял и считал и до сих пор считаю занятие сельским хозяйством несовместимым с обязанностями земского врача.

В хорошие года кругом все были сыты, довольны; были сыты и довольны не только люди, но и скотина. В хорошие года болели меньше, а при заболеваниях легко было назначать соответственное питание. В плохие года довольство и веселье исчезали, болезни усиливались, вопрос о надлежащем питании заболевших осложнялся. Не мог же я быть весёлым и довольным, когда кругом видел печаль и горе; не мог я со спокойною совестью насыщаться, когда знал, что соседи мои голодны.

Весною 1891 года совершенно не слышно было песен, которые заменились пением псалмов, напеваемых обычно слепцами. Молодёжь не могла не петь, но петь «светские» песни запрещали старшие, считавшие ряд неурожайных лет Божеским наказанием за грехи и полагавшие, что «мирские» песни усиливают Божий гнев. Ну, и принялась молодёжь за унылые напевы псалмов, унаследованных от когда-то населявших берега недалёкого от нас Иргиза раскольников. На меня это отсутствие весёлых песен и унылые скитские мотивы производили крайне тягостное впечатление.

Река Большой Иргиз — левый приток Волги. Во второй половине XVIII — первой половине XIX в. район реки Большой Иргиз был крупным центром старообрядчества, здесь создавались старообрядческие поселения и монастыри.

Под таким именно впечатлением приехал я в Самару в конце мая 1891 года на очередное совещание врачей с управою. Управа, в особенности председатель её, Кисловский, отрицала существование острой нужды в населении уезда. Кисловский с какою-то злобною насмешливостью относился к начавшим уже поступать ходатайствам крестьян о помощи.

С тем большим усердием отрицала управа острую нужду, что сверху было приказано не быть голоду, ибо в царствование Александра III и при управлении графа Толстого в России голода быть не может. Однако, отрицая голод, управа не могла отрицать, что поступления в земскую кассу сократились в очень значительной степени. Как выход из затруднительного финансового положения управа предложила сократить жалованье служащему по найму персоналу.

Скорее всего, здесь автор имеет в виду министра внутренних дел графа Дмитрия Андреевича Толстого, который, правда, умер еще в 1889 г.

Мы, врачи, считали такую меру и несправедливою, ибо своё жалованье управа не предполагала сокращать, и не достигающею цели, ибо уменьшение жалованья служащим в земстве не увеличивало ни на одну копейку бюджета голодающего крестьянского населения, которое всё равно земских платежей не вносило. Но, не соглашаясь на урезку жалованья, мы признавали справедливым и необходимым в течение года отчислять пятую часть нашего жалованья в пользу голодающего населения Самарского уезда. В таком смысле и состоялось постановление совещания врачей. Получилось конфузное для управы положение: она отрицает голод, а врачи, ближе её стоящие к населению, считают положение дела настолько серьёзным, что не остановились перед крупным для их скромного бюджета пожертвованием.

Как видно будет впоследствии, управа не простила мне инициативы указанного постановления совещания врачей. На земском собрании её предложение об урезке жалованья служащим не прошло. Управе между прочим было указано на собрании, что раз необходимо сократить жалованье служащим, то следовало бы начать с управы. Это было бы по крайней мере справедливо. И этого мне управа не простила, ибо указание было сделано одним из моих приятелей-гласных, крестьянином Елизаровым, которого горячо поддержал заведомый мой друг, гласный-землевладелец, Алексей Иванович Самойлов.

Самойлов Алексей Иванович (1850‒?) — дворянин, землевладелец, участковый мировой судья и земский участковый начальник в Самарском уезде.

Ещё одного не могла мне простить управа. Ей очень хотелось приобретать все медикаменты для уезда через владельца единственного в то время аптекарского магазина, Фридберга, большого плута. Она рассчитывала здесь кое-чем поживиться. Для соблюдения декорума необходимо было, чтобы за Фридберга высказалось и совещание врачей. Каждый раз, однако, как только поднимался этот вопрос, я горячо протестовал, указывая на невыгоды посредничества Фридберга, и совещание врачей соглашалось со мною. Месяца через два после майского совещания один из врачей, именно покойный И. Н. Гуляков, прислал в управу заявление, в котором просил выслать ему жалованье полностью, не делая отчисления в пользу голодающих.

Гуляков Иван Николаевич — один из земских врачей Самарского уезда, работал в больнице в селе Кошки, затем — в Спасском.

Управа очень обрадовалась такому заявлению, и по её инициативе в местной газете появилась заметка, в которой сообщалось, что врач Г-ов не находит нужным отчислять часть своего жалованья в пользу нуждающихся крестьян уезда. Так как моя фамилия также подходила под инициалы Г-ов, то я поместил в газете горячее протестующее письмо, в котором не только отрицал своё авторство в приведённом в сообщении заявлении врача, но [и] выразил сомнение, чтобы кто-нибудь из моих товарищей мог написать такое заявление, ибо положение населения уезда уже в настоящее время очень серьёзно, а в скором времени ему предстоит бедствовать.

Лето население кое-как пробилось, хотя и тогда уже наблюдалась усиленная детская смертность; наблюдались также особенно частые жестокие заболевания маляриею, с осложнениями со стороны дёсен и слизистой оболочки полости рта. Но уже в сентябре в северной части уезда, где, между прочим, работал в то время И. Н. Гуляков, среди татар появились цинга и «голодный» тиф.

К стыду северных товарищей, не они первые закричали об этом, а П. П. Крылов, который как уездный (судебный) врач случайно должен был выехать в северную часть уезда и там увидел весь ужас положения.

Прямой, искренний человек, П[ётр] П[етрович], не считаясь с тем, как на это взглянет его начальство, т. е. губернатор, поместил в местной газете горячее письмо, призывая всех, кто может, прийти на помощь бедствующему населению. Вместе с покойным Андреем Николаевичем Хардиным П[ётр] П[етрович] организовал в Самаре кружок, задавшийся скромною целью облегчать участь голодающих детей.

Кружок этот собирал деньги и рассылал их всем мало-мальски интеллигентным лицам в уезде (врачам, священникам, учителям, землевладельцам), которые соглашались взять на себя заботу о снабжении особенно нуждающихся семей, преимущественно бескоровных, пшеном для каши детям и молоком.

Хардин Андрей Николаевич (1842‒1910) — выпускник юридического факультета Казанского университета, самарский общественный деятель, юрист, шахматист. В 1870-е гг. был председателем Самарской губернской земской управы, позже работал в Самаре присяжным поверенным. В 1892‒1893 гг. у него работал в качестве помощника присяжного поверенного В. И. Ульянов (Ленин).

Выдавались также усиленные пайки кормящим грудью матерям. Скоро кружок приобрёл всеобщее доверие и деньги потекли к нему со всех концов России. В моём участке тиф появился только в феврале [1892 года] (в Потуловках, в Дубровке и во Владимирском), но желудочно-кишечные заболевания среди детей на почве недоедания стали обнаруживаться еще осенью, особенно среди пришлого населения, довольно многочисленного в Спасском и Васильевском.

Потуловки — имеются в виду деревни Большая и Малая Потуловки Владимировской волости Самарского уезда. Дубровка — ныне село Дубровка Хворостянского района Самарской области. Владимирское — ныне село Владимировка Хворостянского района Самарской области.

Нечего и говорить, что я немедленно отозвался на призыв «Хардинского» кружка. Не помню теперь хорошенько, но кажется, в ноябре стали появляться у меня в амбулатории из разных селений с начальными признаками цинги. Я написал об этом во врачебное отделение, в управу и Самарину. Через Самарина непосредственно в моё распоряжение стали поступать средства на покупку пшеницы, ржи и пшена для раздачи вместо лекарства являвшимся ко мне больным.

Число таких больных быстро стало возрастать и вскоре достигло 100 и более человек в день. По мере увеличения числа больных увеличивались и получения. Было прислано даже несколько кадушек капусты из Твери. Дмитрий Фёдорович Самарин приказал отвести для моей «аптеки» помещение в одном из своих амбаров и откомандировал для раздачи продуктов по моим «рецептам» одного из своих служащих. Нечего и говорить, что львиная доля этих продуктов отпускалась из Самаринских амбаров.

Сколько помню, во второй половине декабря Дм[итрий] Ф[ёдорови]ч прислал в Васильевское одного из своих сыновей, именно Александра Дмитриевича, бывшего обер-прокурора Синода, которому в то время было не более 23 лет. Ему поручено было выяснить степень нужды среди населения Спасского, Васильевского, Озерецкого, Владимирского, Грачёвки (возможно, имеется ввиду Гремячка, т. к. село Грачёвка находилось в северной части уезда, т. е. не рядом с остальными перечисленными сёлами и не в той части уезда, которая относилась к ведению Тимофея Гаврилова — прим. ред.) и Дубровки, т. е. среди бывших его крепостных, и озаботиться снабжением их зерном в такой мере, чтобы они не испытывали острой нужды.

А[лександр] Д[митриеви]ч как нельзя лучше справился со своею задачею. Я прямо поражался его работоспособностью, находчивостью и практичностью. Ведь, повторю, ему в то время было не больше 23 лет, и он только что кончил университет и отбыл воинскую повинность, следовательно, практических навыков некогда было ему приобрести.

Получивши от сына неопровержимые цифровые данные, Дм[итрий] Ф[ёдорович] Самарин поместил в катковских «Московских ведомостях» статью под заглавием «Есть ли в России голод?». Никакая другая газета не могла в то время помещать подобных статей, и ничьей другой статьи в этом роде Катков бы не напечатал.

Статья Д[митрия] Ф[ёдорови]ча пробила брешь в официальном благополучии, и голод был наконец признан и в верхах. Для борьбы с голодом были организованы губернские и уездные продовольственные комитеты, а на местах участковые комитеты, под председательством земских начальников, которые незадолго перед этим были введены. [Институт земских участковых начальников был учреждён в 1889 г.]

Катков Михаил Никифорович (1817‒1887) был редактором газеты в 1851‒1855 и 1863‒1887 гг. Именно при нём (во второй период редакторства) газета приобрела свою максимальную популярность и авторитет. В 1891‒1892 гг., о которых идёт речь в воспоминаниях Гаврилова, редактором «Московских ведомостей» был уже не М. Н. Катков, а С. А. Петровский.

«Московские ведомости» — одна из старейших газет Российской империи, издавалась с 1756 по 1917 г. С 1860-х гг. принадлежала к консервативному направлению, в период правления Александра III была рупором политики «контрреформ».

В Спасском участке земским начальником был сызранский землевладелец, Алексей Александрович Толстой, правовед. Человек он был не злой, но совершенно пустой, невежественный и преисполненный барской спеси и сознания необходимости «подтянуть» население. В качестве товарища председателя участкового комитета мне неоднократно приходилось сталкиваться с ним по поводу неправильных его распоряжений, сделанных помимо комитета. Столкновения эти, впрочем, были мирного характера, так как Толстой всё-таки стеснялся меня, а я протестовал против его распоряжений в корректной форме. Что меня больше всего возмущало в Толстом, так это его грубое обращение с крестьянами.

Толстой Алексей Александрович (1862‒1918) — землевладелец, чиновник, занимал должности земского участкового начальника, почётного мирового судьи, председателя уездной земской управы в Самарской и Симбирской губерниях. В 1910‒1917 гг. был пензенским вице-губернатором. Убит вместе с женой в своём имении Каранино (Сызранский уезд Симбирской губернии) в 1918 г.

Ещё до образования комитета моею женою была открыта в Васильевском столовая, где получали приварок и по 1 ф[унту] ржаного хлеба наиболее нуждающиеся, взрослые и дети. Степень нужды определяли выборные из крестьян Васильевского и Аннина. Столовая содержалась на присылавшиеся непосредственно в моё распоряжение средства, в которых недостатка не было. Благодаря этому никто из нуждающихся не получал отказа и с этой стороны никаких неприятностей не было. Зато немало неприятностей встретилось с другой стороны.

Выборные от крестьян, показаниями которых руководилась жена моя, часто по приятельству, частью из нежелания нажить себе врагов, иногда рекомендовали для приёма в столовую таких своих односельчан, которые свободно могли обойтись без посторонней помощи и у которых хватало бесстыдства протягивать руку за этой помощью.

Обычно всегда присутствовавшей во время приготовления пищи и во время кормления жене моей сообщали о таких неправильностях, и ей волей-неволей приходилось производить расследования. Это было очень тяжело, но интересы дела не позволяли оставлять без внимания подобных заявлений. Справедливость требует сознаться, что случаи недобросовестных попыток поживиться на общественный счёт не были особенно редки.

С учреждением продовольственных комитетов открылись столовые в Спасском, под ведением жены земского начальника, и в Софьине, под ведением местного священника, человека редких душевных качеств, истинного доброго пастыря, готового душу свою положить за овец своих.

Жена земского начальника — Толстая Вера Михайловна (урожд. Валуева) (1866‒1918), супруга Алексея Александровича Толстого.

Я никогда не упускал случая побывать в софьинской столовой и всегда уходил оттуда глубоко растроганным царившим там порядком, чистотою и каким-то особенно мирным и любовным настроением. К сожалению, столовая была предназначена исключительно для школьников, между тем как по существу дела там должна бы существовать столовая для всех почти жителей, испытывавших страшную нужду. Я об этом неоднократно поднимал вопрос, но уездный комитет отказывал в средствах.

Из Московского комитета великой княгини Елизаветы Фёдоровны, через Екатерину Петровну Ермолову, сестру Варвары Петровны Самариной, было прислано довольно много разного платья, одеял и т. п. Кем-то был пожертвован керосин. И вот с этими присылками страшно много греха было. С просьбами о выдаче платья, иногда очень нарядного, и керосина стали обращаться почти поголовно все крестьяне, и бедная жена много горя хватила с их раздачею.

Всего более кстати были коротенькие полушубки, в которых действительно нуждались многие из пришлых. Но, на беду, полушубки были заклеймены, и вот эти-то клейма послужили поводом к распространению легенды, будто не только полушубки присланы антихристом, положившим на них печать свою, но и столовые устраиваются на его же средства, чтобы таким путём уловить в свои сети православных. В результате этой легенды не только много полушубков осталось нерозданными, ибо брать их отказывались, но многие перестали ходить и в столовые. Впрочем, от нарядного платья и от одеял никто не отказывался.

Великая княгиня Елизавета Фёдоровна (1864‒1918) — супруга великого князя Сергея Александровича (1857–1905), московского генерал-губернатора (1891‒1905), убитого в 1905 г. эсером-террористом Иваном Каляевым. Была убита 18 июля 1918 г. под Алапаевском вместе с пятью другими членами дома Романовых на следующий день после расстрела царской семьи. В 1992 г. Русской православной церковью причислена к лику святых. Под «Московским комитетом», скорее всего, имеется в виду благотворительное общество, которое Елизавета Фёдоровна создала в Москве в 1892 г.
Ермолова Екатерина Петровна (1829‒1910) — фрейлина императрицы Александры Фёдоровны, принадлежала к дворянскому роду Ермоловых (её отец Пётр Николаевич Ермолов был генерал-майором, участником Отечественной войны 1812 г., его двоюродный брат — знаменитый военный и государственный деятель Алексей Петрович Ермолов), занималась благотворительностью.
Самарина Варвара Петровна (урожд. Ермолова) (1832‒1906) — супруга Дмитрия Фёдоровича Самарина, родная сестра Екатерины Петровны Ермоловой.

По инициативе Софьи Дмитриевны Самариной в распоряжение моей жены из комитета в[еликой] кн[ягини] Елиз[аветы] Фёдоровны было выслано довольно много верблюжьей шерсти и бумажной пряжи разных цветов. И то и другое жена должна была раздать желающим прясть и ткать. Шерстяные и бумажные ткани отправлялись затем в Москву, в устроенный комитетом Ел[изаветы] Фёдор[овны] музей, где эти ткани продавались. За работу полагалась определённая плата. Так было положено начало кустарному производству тканей.

Самарина Софья Дмитриевна (1863‒1934) — дочь Дмитрия Фёдоровича Самарина, фрейлина императрицы Александры Фёдоровны, основательница Союза православных женщин (1918). После революции жила в Москве.

Не без греха было и тут. Многие работницы, получая шерсть и бумажную пряжу в сухом виде, старались сдать изготовленную ткань влажною, чтобы замаскировать утаенную часть материала. С точки зрения крестьян это даже и грехом не считалось. И пищевые продукты, и платья, и пряжу — всё это присылал царь. Мы все не только работали за жалованье, но ещё и утаивали многое из присланного, так какой же грех тем или иным путём урвать у нас часть утаённого? В то, что все мы работали бесплатно и не только не воровали, но нередко и своё прикладывали, — крестьяне верили плохо. <…>

Голод и цинга особенно сильно проявились в Софьине, население которого сидело на «нищенском» наделе и было окружено землями Пустошкина и Бороздина, которые крестьянам землю в аренду не сдавали. Почти всё население Софьина поголовно было поражено цингою. И в каких формах! Высокая температура, опухание суставов и мышц до невозможности двигаться, кровоизлияния и жестокие разрушения дёсен. Большинство изб представляли из себя падалищи, где от страшного зловония, издаваемого больными, свежему человеку трудно было пробыть несколько минут! Были дома, где буквально все обитатели лежали вповалку и только благодаря сердобольным соседям не перемёрли от голода и жажды, потому что никто из них не в состоянии был даже воды принести и пищу сварить. Бедняга-священник, о котором я говорил выше, из сил выбивался, но мало чем мог помочь.

Пустошкин Ефрем Васильевич (1864 ‒ после 1922) — дворянин, землевладелец, самарский уездный предводитель дворянства (1899‒1905), депутат III Государственной Думы.
Бороздин Сергей Владимирович — землевладелец.

Сам я из Софьина приезжал всегда страшно разбитый, потому что без ужаса и душевной муки нельзя было смотреть на страдания несчастных больных. Но и я мало что мог сделать для населения Софьина, потому что свои «рецепты» в Самаринские амбары я мог выдавать только являвшимся в приёмный покой больным, а участковый комитет, во-первых, не обладал достаточными средствами, во-вторых, был страшно стеснён в своих действиях разного рода инструкциями, которые составлялись специально с целью возможно урезать помощь населению.

На помощь со стороны Бороздина рассчитывать было нечего. Вообще в это время трудно жилось в моём участке, Софьино же особенно выделялось.

Если бы мне пришлось прожить ещё сто лет, и тогда из моей памяти не изгладились бы ужасные картины софьинской цинги. В конце весны 1892 года цинга начала стихать. <…>

В конце июня [1892 года] отправился я в Самару, на обычное совещание врачей Публикация документов с управою. Как раз перед моим отъездом появилась холера в Баку, Астрахани и Саратове, а когда я приехал в Самару, холерные заболевания начались и там. Для «борьбы» с холерою были устроены временные бараки, куда отвозили всех подозрительных, причём диагноз ставили городовые. Впоследствии догадались устроить питательные пункты и помещения для ночлега пришлого рабочего люда, но это было уже в разгар холеры.

Когда я вернулся из Самары, за мною не выслали мою лошадь, и я поехал с одним из спасских крестьян. При подъёме в гору я вышел из тарантасика и пошёл пешком, как всегда делал и до сих пор делаю, полагая, что мне легче идти в гору, чем лошади везти меня. В стороне от дороги в гору, саженях в 30‒40 (≈65–85 метров — прим. ред.), находится колодезь, из которого около половины спасских крестьян берут воду. Всё время подъёма в гору я шёл по дороге, впереди лошади. Упоминаю об этой подробности потому, что впоследствии, перед самым появлением холеры, находились очевидцы, вернее, очевидицы, которые видели, как я подошёл к колодцу и что-то туда бросил. Такова сила паники, и так сильно может быть воображение!

Только что я вернулся из Самары, получились известия о холерных беспорядках в Астрахани и Саратове, а через день — через два пришла весть об убийстве в Хвалынске доктора Молчанова. К этому же времени пришли из Хвалынска жнецы, и с быстротою телеграфа распространилось убеждение, что холера является следствием отравы, которую распространяют врачи, подкупленные помещиками.

Молчанов Александр Матвеевич (1858‒1892) — врач города Хвалынска (Саратовская губерния), зверски убитый во время холерного бунта в Хвалынске в 1892 г.

Эти последние кровно заинтересованы в том, чтобы в живых осталось как можно меньше крестьян, ибо от царя вышло распоряжение наделить каждого крестьянина определённым количеством земли — каким, не помню, — и землю эту предлагалось отобрать от помещиков. Ни от меня, ни от Самарина спасские крестьяне кроме хорошего ничего не видели; но кто себе враг? Самарину жаль расставаться с землёю, а меня деньги соблазнили. Вот я и бросил мор в колодезь.

Из колодца перестали брать воду, мой приёмный покой опустел: лежавшие там два больных с экстракциею катаракты, вопреки моим уговорам, ушли раньше времени, а в амбулаторию никто не являлся. Мои спасские приятели по секрету сообщили мне, чтобы я не показывался в Спасском, иначе меня убить могут. И никто из больных меня к себе не приглашал. Так прошло десять долгих, страшно томительных дней!

13 июля гроза разразилась и воздух очистился. Накануне в Аннине, в одном доме заболели холерою сразу трое, и двое умерли в тот же день. К третьему 13-го пригласили меня, и он остался жив. Стена между мною и населением упала, и если перед этим целых десять дней я томился от вынужденного безделья, то после этого в течение десяти недель буквально разрывался на части от непосильной работы. Подробности холерной эпидемии в моём участке изложены мною в статье «Холера 1892 года в южном врачебном участке Самарского уезда». Статья напечатана в «Саратовском санитарном обзоре» за 1893 г[од], №№ 5‒6 и 7‒8. Там изложена фактическая сторона, здесь же я коснусь своих личных переживаний за время эпидемии.

Холера почти одновременно была в 13 селениях участка, а медицинский персонал состоял из меня, троих фельдшеров и фельдшерицы-акушерки, причём один фельдшер и фельдшерица-акуш[ерка] всецело были заняты в приёмном покое, где был очень большой наплыв больных приходящих. Один фельдшер жил в с[еле] Владимирском, в 30 верстах от меня. Так как перед появлением холеры жители Владимирского были настроены враждебно по отношению к фельдшеру, то я перевёл его в Абашино, в 20 верстах от меня, где было много заболеваний и где недоверие к медицинскому персоналу уже исчезло.

В начале августа во Владимирское и селения Владимир[ов]ской волости прибыл приглашённый Самариным за свой счёт молодой ещё в то время, известный впоследствии бактериолог, ученик Габричевского, д[окто]р Берестнев со студентом. Таким образом, эта волость была вне моего ведения и на мне оставалась забота о 10 селениях, на расстоянии 1, 2, 3, 6, 8, 12, 15 (3 селения) и 20 вёрст от меня.

Габричевский Георгий Норбертович (1860‒1907) — врач, учёный-микробиолог, один из основателей отечественной бактериологии, занимался разработкой вакцин и других препаратов против инфекционных заболеваний, вызывавших эпидемии.
Берестнев Николай Михайлович (1867‒1910) — учёный-бактериолог, заведующий противочумной лабораторией на форте «Александр I» (1904—1908), директор бактериологического института Московского университета (1908—1910), ученик Г. Н. Габричевского.

27 июля прислали мне одну сестру милосердия, которую я направил в Абашино, в помощь фельдшеру. В конце августа прислали ещё одну сестру милосердия, которую я поселил в Дмитриевке. Следует сказать, что присылка сестёр милосердия последовала в результате многочисленных моих просьб, обращённых к уездному санитарному комитету. Из дезинфекционных средств было прислано в Спасское несколько возов негашёной извести. И только.

Моё время распределялось так. Один день я принимал больных у себя в приёмном покое, после чего ехал навещать холерные бараки, Самаринский и в с[еле] Спасском, а также объезжал холерных больных из местных жителей, в Спасском, Васильевском и Аннине по домам. Домой возвращался только поздно вечером. Следующий день с утра уезжал в Дмитриевку и Кашпировские хутора, или в Озерецкое, или в Абашино, или в Фёдоровку и Софьино. Домой опять-таки возвращался поздно вечером. Иногда в Абашино я уезжал в ночь, ночевал там и заканчивал работу к полудню, а на обратном пути заезжал в Озерецкое.

В Абашине все холерные больные были известны фельдшеру и сестре милосердия, которые навещали их два раза в день, причём больным выдавался чай и сахар. Явившись в Абашино, я навещал всех больных, как по указанию фельдшера, так и по приглашению родных. Затем я принимал всех обратившихся ко мне больных и выдавал им лекарства, для чего всюду брал с собою походную аптечку. Вся эта работа брала 5‒6‒7 часов.

В других селениях происходило то же самое, только о холерных больных я узнавал по большей части от священников, а также от сельских старост или от близких больным лиц.В Спасском, Васильевском и Аннине о холерных больных я узнавал непосредственно от близких больным лиц.

Из этого краткого описания можно составить понятие о массе работы, выпавшей на мою долю. Тяжесть работы заключалась не в обходе больных, а в дальних переездах. Ведь ездить приходилось в плетушках, положенных на довольно короткие дрожины. Экипажи эти в достаточной мере тряски. Через месяц дело дошло до того, что, проехавши версту или две, я выскакивал из экипажа и бежал рядом с ним. Бежал, а не шёл, ибо время было страшно дорого.

Таким путём я давал хоть небольшой отдых спине, которая страшно болела от тряски, хотя я пользовался резиновыми подушками, которые подкладывались под меня и за спину. Задохнувшись, я снова садился в экипаж, пока отдышусь, затем снова бежал и т. д. Так всю дорогу. <…>

Плетушка — телега с плетёным кузовом.
Дрожина — продольный брус в повозке, соединяющий переднюю ось с задней.

Отношения к населению установились прекрасные. Везде радовались моему приезду, и больные шли ко мне массами. Если и был ропот, то из-за того, что, по мнению населения, я редко навещал их. И действительно, селения, отстоявшие от меня в 15‒20 верстах, я навещал раз — много два раза в неделю. Чаще я физически не мог навещать. Но население это плохо понимало и считало себя как бы заброшенным. Однако сетования на редкие посещения никогда не выражались в грубой форме и имели скорее жалобный характер.

ОПИ ГИМ.
Ф. 92. Ед. хр. 18. Л. 173‒182, 207‒214.
Подлинник. Рукопись.