Может ли случайный разговор в пустом кафе изменить судьбу писателя? В случае Бориса Пастернака — похоже, да. Его собеседником был Дмитрий Самарин, университетский товарищ, человек из знаменитого славянофильского рода.
Именно он однажды так рассказал о немецком городе Марбурге, что через два месяца Пастернак, искавший себя в философии, поехал туда учиться. А спустя годы судьба самого Самарина войдёт в сюжет «Доктора Живаго».
Важно не перепутать: речь о Дмитрии Фёдоровиче Самарине (1890–1921), внуке того самого Дмитрия Фёдоровича Самарина (1831–1901), который с 1860 года самостоятельно вёл хозяйство в Васильевском.
Кто такой Дмитрий Самарин
Борис Пастернак и Дмитрий Самарин были ровесниками: оба родились в 1890 году. Они учились на философском отделении историко-филологического факультета Московского университета. Возможно, знали друг друга ещё раньше: Самарин сдавал экзамены экстерном в 5-й московской гимназии, где учился Пастернак.
Для поэта Самарин был не просто знакомым. В «Охранной грамоте» он вспоминал его особенно ярко:
«Замечательным явлением этого круга был молодой Самарин. Прямой отпрыск лучшего русского прошлого…»
Эта фраза многое объясняет. Дмитрий Самарин был связан с семьёй Трубецких: его мать была сестрой философа Сергея Трубецкого, первого выборного ректора Московского университета. Отец Дмитрия, Фёдор Дмитриевич Самарин, был заметной фигурой славянофильского круга — общественным и церковным деятелем, человеком старой русской консервативной элиты.
Судя по семейной переписке, Дмитрий был человеком непростым: очень книжным, увлечённым, рассеянным, резким, подчас тяжёлым в быту. Родные буквально воевали с его привычкой сидеть в комнате за чтением, вытаскивали его на прогулки, верховую езду, велосипед и купание. Даже летом в Измалкове он норовил не отдыхать, а заниматься по собственному расписанию.
Пустое кафе на Тверском бульваре
Самая известная сцена встречи Дмитрия с будущим лауреатом Нобелевской премии связана с Café Grec на Тверском бульваре. Зимой эта летняя кофейня выглядела почти нелепо: деревянный павильон, пустота, полусонный хозяин, холод. Пастернак вспоминал, что они с Константином Локсом и Самариным оказались там едва ли не единственными посетителями за весь сезон.
И вот Самарин начинает говорить. Не просто говорить — философствовать, отбивая сухим бисквитом по столу, «как регентским камертоном, логические члененья речи». Потом вдруг разговор зашёл о городе Марбург.
«Это был первый рассказ о самом городе, а не о школе, какой я услышал», — вспоминал Пастернак.
Для него это оказалось важнее, чем могло показаться в тот вечер.
Почему Марбург так зацепил Пастернака
К тому моменту Дмитрий Самарин уже дважды бывал в Марбурге. В 1909 году он приехал туда впервые, надеясь застать лекции Германа Когена, но попал в межсеместровый промежуток: университет уже пустел.
Несмотря на это, город его покорил. В 1910 году он вернулся туда на летний семестр, и близкие потом вспоминали его слова: лучшего места для занятий он себе представить не мог.
Позже Пастернак скажет об этом ещё прямее:
«Побывавший там до меня Дмитрий Самарин был в городке своим человеком и патриотом Марбурга. Я туда отправился по его совету».
В будущем глава марбургской школы философов Герман Коген предложил Пастернаку готовить защиту докторской степени. Но Пастернак отказался, как отказался ранее от композиторской деятельности. Он уже понял, что его судьба — быть поэтом.
Это важная фраза. Самарин не просто упомянул Марбург мимоходом. Он буквально направил туда Пастернака. В московском кафе Самарин рассказывал о городе так, что Пастернак будто услышал сам город — не курсы, не профессоров, не философские схемы, а его старину, воздух, поэзию.
«Впоследствии я убедился, что о его старине и поэзии говорить иначе и нельзя…»
А дальше всё произошло быстро. Мать Бориса, Розалия Исидоровна, собрала для него деньги на поездку за границу, и весной 1912 года Пастернак выехал в Марбург. Ехал он предельно скромно: в жёстком вагоне, с пересадками, стараясь экономить на всём.
Позже он вспоминал свою программу почти спартанской: дешёвый путь, дешёвое жильё, минимум удобств. Но именно такая бытовая непритязательность казалась ему тогда естественной — почти необходимой для ясного взгляда на мир. 25 апреля (8 мая по новому стилю) он вышел из вокзального туннеля в Марбурге — и сразу увидел гору, старые дома, сады, университет, собор и замок.
С дороги он писал родителям почти счастливо: узнавал губернии по запаху в вагоне, смотрел на Смоленск, слушал кобзарей и еврейского кларнетиста, читал Когена «под потолком» и явно чувствовал себя не страдальцем, а человеком, который наконец вырвался в настоящую жизнь.
«Если бы это был только город! — писал Пастернак. — А то это какая-то средневековая сказка… Если бы тут были только профессора! А тут и Бог ещё».
Марбург был маленьким городком, сохранившим свой средневековый облик. В начале XX века он насчитывал 30 тысяч жителей. Половину составляли студенты. «Тут жил Мартин Лютер. Там — братья Гримм. Когтистые крыши. Деревья. Надгробья», — опишет Пастернак Марбург в стихотворении 1915 года.
Так короткий разговор на Тверском бульваре неожиданно стал частью большой литературной биографии.
Но на этом марбургская линия не заканчивается. В судьбе самого Самарина тот же город потом отразился совсем иначе. Осенью 1912 года он снова оказался в Марбурге и попал в психиатрическую лечебницу. Позже это испытание он называл «моей Марбургской смертью». На этом фоне связь двух биографий становится почти символической: для Пастернака Марбург стал шагом к поэзии и внутреннему освобождению, а для Самарина — одним из звеньев трагического слома.
Человек, который поразил Пастернака
Самарин запомнился Пастернаку не только происхождением и рассказом о Марбурге. Его манера говорить, держаться, думать вслух тоже произвела сильное впечатление.
В ранней журнальной версии «Охранной грамоты» Пастернак даже сближал его с Лениным — не по убеждениям, конечно, а по редкой способности превращать мысль в живую речь. Потом это сравнение из книжного текста исчезло, но осталась сама интонация: Самарин был человеком сильного внутреннего напряжения.
В воспоминаниях Бориса Пастернака Дмитрий Самарин выглядит почти сценически. Он появлялся на семинарах редко, но всякий раз нарушал привычный ход занятия: долго устраивался, скрипел скамьями, смущался собственной неловкости — а потом вдруг перехватывал разговор лектора и обрушивал на аудиторию импровизацию из Гегеля или Когена.
Дмитрий волновался, глотал слова, говорил громко, порывисто. Пастернак запомнил особую «округлую картавость» его речи — черту, которая в те годы была живым напоминанием о «лучшем русском прошлом». В нём было что-то и нелепое, и притягательное.
Даже в марбургских письмах Самарин предстаёт человеком нервным, резким, склонным к скандалам и неожиданным выходкам. Возможно, именно эта смесь ума, неустроенности и внутреннего напряжения так врезалась Пастернаку в память.
Возвращение из Сибири и страшный финал
После революции жизнь Дмитрия Самарина сложилась трагически. Гражданская война забросила его в Сибирь. В Москву он вернулся уже в начале нэпа — измученным, голодным, сломленным.
В очерке «Люди и положения» Пастернак описал это несколькими страшными штрихами:
«Он опух от голода и был с пути во вшах. Измученные лишениями близкие окружили его заботами. Но было уже поздно».
Вскоре Самарин заболел тифом и умер в 1921 году.
Это уже не молодой собеседник из пустого кафе, не человек с сухим бисквитом в руке и рассказом о Марбурге. Это совсем другая фигура — человек, которого история буквально перемолола.
При чём здесь «Доктор Живаго»
В судьбе Дмитрия Самарина есть то, что потом войдёт в «Доктора Живаго». Прежде всего — в сцену возвращения Юрия Живаго в Москву. Тот тоже приходит в столицу после страшных скитаний — измученный, исхудавший, обросший, в поношенной одежде, будто уже наполовину вычеркнутый из прежней жизни.
И это не просто красивая догадка. В 1959 году Пастернак прямо написал в письме брюссельскому профессору:
«Ваше замечание о Дмитрии Самарине очень тонкое и точное. Его образ был передо мной, когда я описывал возвращение Живаго в Москву».
Это не значит, что Самарин стал для Пастернака «готовым Живаго». Речь скорее об одном из живых образов, из которых собирался герой романа. Но именно в сцене возвращения Живаго в Москву судьба Самарина проступает особенно отчётливо.
«Старый парк» и ещё одно возвращение
Образ Самарина всплыл у Пастернака и позже — уже во время войны.
Осенью 1941 года в бывшей усадьбе Самариных в Измалкове разместился военный госпиталь. Это превращение старого дворянского дома в место боли, перевязок и спасения потрясло поэта. Так появилось стихотворение «Старый парк»:
<…>
Парк преданьями состарен,
Здесь стоял Наполеон,
И славянофил Самарин
Послужил и погребён.
Здесь потомок декабриста,
Правнук русских героинь,
Бил ворон из монтекристо
И одолевал латынь.
Если только хватит силы,
Он, как дед, энтузиаст,
Прадеда-славянофила
Пересмотрит и издаст.
Исследователи замечают, что герой «Старого парка» — это, скорее, не сам Дмитрий Самарин, давно умерший к началу войны, а как будто его возможный сын, наследник памяти рода, которого в действительности у него не было.
Самарин у Пастернака становится частью большой русской истории — той, где старые усадьбы превращаются в госпитали, а прежние имена неожиданно возвращаются из прошлого.
Но здесь важны и детали. Спустя годы Самарин словно снова возник в жизни Пастернака через само место: в конце 1930-х поэт получил дачу в Переделкине, рядом с бывшим самаринским имением Измалково. Возможно, именно это соседство заново оживило в памяти его фигуру.
Тем более что Переделкино вообще стало для позднего Пастернака местом особой творческой концентрации. После долгого молчания именно здесь, в тревожные предвоенные годы, к нему возвращается поэзия, а позже рождаются и стихи цикла «Переделкино», и замысел «Доктора Живаго».
Есть и ещё один точный штрих. В «Старом парке» герой назван «правнуком русских героинь». Это не случайная красивая формула: мать Дмитрия Самарина, Антонина Трубецкая, состояла в родстве с Екатериной Трубецкой, одной из тех самых жён декабристов, которые поехали за мужьями в Сибирь.
Даже строка о латыни не взялась из воздуха: латынь Дмитрию Самарину действительно преподавал отец, дома, в усадьбе.
🔗 О воспитании в семье Самариных
Но в «Старом парке» Пастернак не восстанавливает биографию буквально. Он свободно сдвигает факты, соединяя в одном образе родовую память, усадебное прошлое, войну и судьбу человека, которого не забыл.
Самарин важен для Пастернака не только как биографическая тень Живаго. Это ещё и образ человека из «лучшего русского прошлого», который не выдержал давления новой эпохи. В этом смысле Самарин вошёл в пастернаковский мир не как герой одного эпизода, а как знак сломанной культурной преемственности.
Прямой привязки Дмитрия Самарина к Приволжскому району здесь нет. Но сама история для нас не чужая.
Род Самариных — важная часть русской культурной памяти, а имя Юрия Самарина тесно связано с самарским краем и волжской историей. Потому и фигура Дмитрия Самарина звучит для нашего региона не отвлечённо. Через него виден тот самый культурный слой старой России, который потом рассыпался, исчез, но всё равно остался в литературе, в семейной памяти, в названиях и судьбах.
Иногда большая история открывается именно так — не через учебник, а через одного человека, один разговор, одну смерть, одну книгу.
Источники:
- Пастернак Б. Л. «Люди и положения» (автобиографический очерк), журнал «Новый мир» №1, 1967
- Поливанов К. М. «Доктор Живаго» как исторический роман
- Поливанов К. М. «Правнук русских героинь». Дмитрий Самарин в судьбе и творчестве Бориса Пастернака
- Крашенинникова Е. А. «Крупицы о Пастернаке», журнал «Новый мир» №1, 1997
- Пастернак Е. В. «„Марбург“ Бориса Пастернака. Темы и вариации»
- Кожевников В. А. Письма Ф. Д. Самарину
- Шилов Л. А. Борис Пастернак, диафильм
- Переделкино в поэзии Бориса Пастернака
- Любимое греческое кафе и литературные разборки на Арбате: как видел Москву Борис Пастернак
- Дом-музей Б. Л. Пастернака
- Клаус Граф. Цветные фотографии Марбурга около 1910 года. Дата обращения: 22 апреля 2026 года
Подписаться
авторизуйтесь
0 комментариев
Старые
