История-блог

Васильевское глазами Ю. Ф. Самарина

Период пребывания Юрия Фёдоровича Самарина в имении Васильевском — на территории нынешнего села Приволжье — стал для него временем прямого и личного соприкосновения с деревенской жизнью. Работа по хозяйству и повседневное общение с крестьянами превратили деревню из предмета размышлений в вопрос нравственной ответственности и определили направление его взглядов на крепостное право.

Ниже приведены отрывки из книги «Юрий Самарин и его время» Б. Э. Нольде, изданной в Париже в 1978 году. Орфография приведена к современному виду для удобства чтения, без изменения смысла.

Особенно хороши были шесть дней в Сызранском уезде. Уборка хлеба подходила к концу. За деревнями строились и росли с каждым часом богатые скирды¹; длинные обозы тянулись по степям; ночью табуны лошадей паслись на свободе, на полях, и пастухи, подавая друг другу голос, прерывали торжественное молчание.

Скирда¹ (скирд) — это плотно уложенная продолговатая куча сена, соломы или снопов, предназначенная для длительного хранения под открытым небом.

Кругом залегла настоящая степь. Земли много, земля обильна, и человек спешит, как будто, собрать эти первые плоды, которыми так щедро дарит его природа, ещё не тронутая. Стрепета и куропатки срывались из-под ног Самарина, а ружьё не поднималось; глаз только следил за ними, а сердце радовалось богатству края и баснословному изобилию дичи.

Мысль Самарина продолжала работать, в этой новой для него губернской и деревенской обстановке, над крепостным правом. В Васильевском — Сызранском имении, с которым Самарин будет потом так тесно связан, — между охотой и долгими прогулками по полям и в степи он вёл длинные беседы с народом о барщине и вольном труде, о земле и её свойствах и о сельском хозяйстве.

Здесь впечатления от этих бесед были скорее радостными, как всё кругом. Но они не закрывали собой окрепшего морального протеста против крепостной системы, и в Симбирске, видевшись с помещиками, он собирал и записывал, видимо замышляя большую работу об окружающей его экономической действительности, данные о тяжких последствиях для населения крепостного права, «материалы для истории мертвящей силы», как он озаглавил папку с этими заметками.

Попав в Васильевское, он весь отдался хозяйству, находя занятие для каждой минуты, с раннего утра до поздней ночи. Он не воображал себе, чтобы деревенская жизнь могла быть так полна, но такою она для него была, потому что в сущности все в ней было ему ново. Он жил в деревне и раньше, но не деревенским образом жизни. Теперь деревня стала для него предметом постоянного занятия и, ему казалось, целью его жизни. Самарин не мог подойти к деревне, как простой зритель и исследователь.

Он постоянно чувствовал, что нравственной ответственностью был связан с предметом своего изучения. Ибо таким предметом были люди, перед которыми он чувствовал себя в ответе. Всякое явление в их быте щемило его совесть, и деревня в целом производила на него тяжёлое, горькое впечатление. Он с каждым днём убеждался, что для того поколения, к которому он принадлежал по своим летам и воспитанию, воспроизведение типа «доброго помещика» было решительно невозможно.

Он понимал, что помещик, именно как помещик, может сделать много добра, и испытывал приятные минуты, когда ему удавалось его сделать.

Но для того, чтобы успокоиться на этом, ему и его поколению не доставало веры в правоту и законность своего помещичьего звания и призвания. Исчезла эта вера, родилось сомнение — и выпало из рук орудие, которое старикам позволяло со спокойною совестью и простодушием осуществлять идеал доброго барина.

Описывая С. Т. Аксакову всю сложную совокупность этих деревенских своих переживаний, Самарин прибавлял: «Общее впечатление так тяжело, что, если бы не надежда на будущее, если бы не твёрдое убеждение, что оно ещё пока в наших руках, я бы недели не прожил в деревне. Но к счастью для нашего поколения, что задача его совершенно ясна. Цель стоит неподвижно, высоко, никакие умствования не могут затемнить её».

Чувство горечи и моральный протест против крепостной системы находили исход в работе над большой «запиской» об упразднении крепостного права. Она была начата, надо полагать, осенью 1853 г. в Васильевском, после окончания полевых работ, и писалась зимой в Москве.